ДЕРЕВНЯ («Стихотворения в прозе»)

   Последний день июня месяца; на тысячу верст кругом Россия – родной край.

   Ровной синевой залито всё небо; одно лишь облачко на нем – не то плывет, не то тает. Безветрие, теплынь... воздух – молоко парное!

   Жаворонки звенят; воркуют зобастые голуби; молча реют ласточки; лошади фыркают и жуют; собаки не лают и стоят, смирно повиливая хвостами.

   И дымком-то пахнет, и травой – и дегтем маленько – и маленько кожей. Конопляники уже вошли в силу и пускают свой тяжелый, но приятный дух.

   Глубокий, но пологий овраг. По бокам в несколько рядов головастые, книзу исщепленные ракиты. По оврагу бежит ручей; на дне его мелкие камешки словно дрожат сквозь светлую рябь. Вдали, на конце-крае земли и неба – синеватая черта большой реки.

   Вдоль оврага – по одной стороне опрятные амбарчики, клетушки с плотно закрытыми дверями; по другой стороне пять-шесть сосновых изб с тесовыми крышами. Над каждой крышей высокий шест скворечницы; над каждым крылечком вырезной железный крутогривый конек. Неровные стекла окон отливают цветами радуги. Кувшины с букетами намалеваны на ставнях. Перед каждой избой чинно стоит исправная лавочка; на завалинках кошки свернулись клубочком, насторожив прозрачные ушки; за высокими порогами прохладно темнеют сени.

   Я лежу у самого края оврага на разостланной попоне; кругом целые вороха только что скошенного, до истомы душистого сена. Догадливые хозяева разбросали сено перед избами: пусть еще немного посохнет на припеке, а там и в сарай! То-то будет спать на нем славно!

   Курчавые детские головки торчат из каждого вороха; хохлатые курицы ищут в сене мошек да букашек; белогубый щенок барахтается в спутанных былинках.

   Русокудрые парни, в чистых низко подпоясанных рубахах, в тяжелых сапогах с оторочкой, перекидываются бойкими словами, опершись грудью на отпряженную телегу,– зубоскалят.

   Из окна выглядывает круглолицая молодка; смеется не то их словам, не то возне ребят в наваленном сене.

   Другая молодка сильными руками тащит большое мокрое ведро из колодца... Ведро дрожит и качается на веревке, роняя длинные огнистые капли.

   Передо мной стоит старуха-хозяйка в новой клетчатоепаневе, в новых котах.

   Крупные дутые бусы в три ряда обвились вокруг смуглой худой шеи; седая голова повязана желтым платком с краевыми крапинками; низко навис он над потускневшими глазами.

   Но приветливо улыбаются старческие глаза; улыбается всё морщинистое лицо. Чай, седьмой десяток доживает старушка... а и теперь еще видать: красавица была в свое время!

   Растопырив загорелые пальцы правой руки, держит она горшок с холодным неснятым молоком, прямо из погреба; стенки горшка покрыты росинками, точно бисером. На ладони левой руки старушка подносит мне большой ломоть еще теплого хлеба. "Кушай, мол, на здоровье, заезжий гость!"

   Петух вдруг закричал и хлопотливо захлопал крыльями; ему в ответ, не спеша, промычал запертой теленок.

   – Ай да овес! – слышится голое моего кучера.

   О, довольство, покой, избыток русской вольной деревни! О, тишь и благодать!

   И думается мне: к чему нам тут и крест на куявле Святой Софии в Царь-Граде и всё, чего так добиваемся мы, городские люди?  

ДУРАК («Стихотворения в прозе»)

   Жил-был на свете дурак.

   Долгое время он жил припеваючи; но понемногу стали доходить до него слухи, что он всюду слывет за безмозглого пошлеца.

   Смутился дурак и начал печалиться о том, как бы прекратить те неприятные слухи?

   Внезапная мысль озарила наконец его темный умишко... И он, нимало не медля, привел ее в исполнение.

   Встретился ему на улице знакомый – и принялся хвалить известного живописца...

   – Помилуйте! – воскликнул дурак.– Живописец этот давно сдан в архив... Вы этого не знаете? Я от вас этого не ожидал... Вы – отсталый человек.

   Знакомый испугался – и тотчас согласился с дураком.

   – Какую прекрасную книгу я прочел сегодня! – говорил ему другой знакомый.

   – Помилуйте! – воскликнул дурак.– Как вам не стыдно? Никуда эта книга не годится; все на нее давно махнули рукою. Вы этого не знаете? Вы – отсталый человек.

   И этот знакомый испугался – и согласился с дураком.

– Что за чудесный человек мой друг N. N.! – говорил дураку третий знакомый.– Вот истинно благородное существо!

   – Помилуйте! – воскликнул дурак.– N. N.– заведомый подлец! Родню всю ограбил. Кто ж этого не знает? Вы – отсталый человек!

   Третий знакомый тоже испугался – и согласился с дураком, отступился от друга.

   И кого бы, что бы ни хвалили при дураке – у него на всё была одна отповедь.

   Разве иногда прибавит с укоризной:

   – А вы всё еще верите в авторитеты?

   – Злюка! Желчевик! – начинали толковать о дураке его знакомые.– Но какая голова!

   – И какой язык! – прибавляли другие.– О, да он талант!

   Кончилось тем, что издатель одной газеты предложил дураку заведовать у него критическим отделом.

   И дурак стал критиковать всё и всех, нисколько не меняя ни манеры своей, ни своих восклицаний.

   Теперь он, кричавший некогда против авторитетов,– сам авторитет – и юноши перед ним благоговеют и боятся его.

   Да и как им быть, бедным юношам? Хоть я не следует, вообще говоря, благоговеть... во тут, поди, не возблагоговей – в отсталые люди попадаешь!

   Житье дуракам между трусами.  

ВОСТОЧНАЯ ЛЕГЕНДА («Стихотворения в прозе»)

   Кто в Багдаде те знает великого Джнаффара, солнца "селенной?

   Однажды, много лет тому назад,– он был еще юношей,– прогуливался Джиаффар в окрестностях Багдада.

   Вдруг до слуха его долетел хриплый крик: кто-то отчаянно взывал о помощи.

Джиаффар отличался между своими сверстниками благоразумием я обдуманностью; но сердце у него было жалостливое – и он надеялся на свою силу.

   Он побежал на крик и увидел дряхлого старика, притиснутого к городской стене двумя разбойниками, которые его грабили.

Джиаффар выхватил свою саблю и напал на злодеев: одного убил, другого прогнал.

   Освобожденный старец пал к ногам своего избавителя и, облобызав край его одежды, воскликнул:

   – Храбрый юноша, твое великодушие не останется без награды. На вид я – убогий нищий; но только на вид. Я человек не простой. Приходи завтра рано утром на главный базар; я буду ждать тебя у фонтана – и ты убедишься в справедливости моих слов.

Джиаффар подумал: "На вид человек этот нищий, точно; однако – всяко бывает. Отчего не попытаться?" – и отвечал:

   – Хорошо, отец мой; приду.

   Старик взглянул ему в глаза – и удалился.

   На другое утро, чуть забрезжил свет, Джиаффар отправился на базар. Старик уже ожидал его, облокотясьsa мраморную чашу фонтана.

   Молча взял он Джиаффара за руку и привел его в небольшой сад, со всех сторон окруженный высокими стенами.

   По самой середине этого сада, на зеленой лужайке, росло дерево необычайного вида.

   Оно походило на кипарис; только листва на нем была лазоревого цвета.

Три плода – три яблока – висело на тонких, кверху загнутых ветках; одно средней величины, продолговатое, молочно-белое, другое большое, круглое, ярко-красное; третье маленькое, сморщенное, желтоватое.

   Всё дерево слабо шумело, хоть и не было ветра. Оно звенело тонко и жалобно, словно стеклянное; казалось, оно чувствовало приближение Джиаффара.

   – Юноша! – промолвил старец.– Сорви любой из этих плодов и знай: сорвешь и съешь белый – будешь умнее всех людей; сорвешь и съешь красный – будешь богат, как еврей Ротшильд; сорвешь и съешь желтый – будешь нравиться старым женщинам. Решайся!.. и не мешкай. Через час и плоды завянут, и само дерево уйдет в немую глубь земли!

Джиаффар понурил голову – и задумался.

   – Как тут поступить? – произнес он вполголоса, как бы рассуждая сам с собою.– Сделаешься слишком умным – пожалуй, жить не захочется; сделаешься богаче всех людей – будут все тебе завидовать; лучше же я сорву и съем третье, сморщенное яблоко!

   Он так и поступил; а старец засмеялся беззубым смехом и, промолвил:

   – О мудрейший юноша! Ты избрал благую часть! На что тебе белое яблоко? Ты и так умнее Соломона. Красное яблоко также тебе не нужно... И без него ты будешь богат. Только богатству твоему никто завидовать не станет.

   – Поведай мне, старец,– промолвил, встрепенувшись, Джиаффар,– где живет почтенная мать нашего богоспасаемого халифа?

   Старик поклонился до земли – и указал юноше дорогу.

   Кто в Багдаде не знает солнца вселенной, великого, знаменитого Джиаффара?  

ВОРОБЕЙ «Стихотворения в прозе»)

   Я возвращался с охоты и шел по аллее сада. Собака бежала впереди меня.

   Вдруг она уменьшила свои шаги и начала красться, как бы зачуяв перед собою дичь.

   Я глянул вдоль аллеи и увидел молодого воробья с желтизной около клюва и пухом на голове. Он упал из гнезда (ветер сильно качал березы аллеи) и сидел неподвижно, беспомощно растопырив едва прораставшие крылышки.

   Моя собака медленно приближалась к нему, как вдруг, сорвавшись с близкого дерева, старый черногрудый воробей камнем упал перед самой ее мордой – и весь взъерошенный, искаженный, с отчаянным и жалким писком прыгнул раза два в направлении зубастой раскрытой пасти.

   Он ринулся спасать, он заслонил собою свое детище... но всё его маленькое тело трепетало от ужаса, голосок одичал и охрип, он замирал, он жертвовал собою!

   Каким громадным чудовищем должна была ему казаться собака! И все-таки он не мог усидеть на своей высокой, безопасной ветке... Сила, сильнее его волн, сбросила его оттуда.

   Мой Трезор остановился, попятился... Видно, и он признал эту силу.

Я поспешил отозвать смущенного пса – и удалился, благоговея.

   Да; не смейтесь. Я благоговел перед той маленькой героической птицей, перед любовным ее порывом.

   Любовь, думал я, сильнее смерти и страха смерти. Только ею, только любовью держится и движется жизнь.  

ПАМЯТИ Ю. П. ВРЕВСКОЙ («Стихотворения в прозе»)

На грязи, на вонючей сырой соломе, под навесом ветхого сарая, на скорую руку превращенного в походный военный гопшиталь, в разоренной болгарской деревушке – с лишком две недели умирала она от тифа.

   Она была в беспамятстве – и ни один врач даже не взглянул на нее;, больные солдаты, за которыми она ухаживала, пока еще могла держаться на ногах, поочередно поднимались с своих зараженных логовищ, чтобы поднести к ее запекшимся губам несколько капель воды в черенке разбитого горшка.

   Она была молода, красива; высший свет ее знал; об ней осведомлялись даже сановники. Дамы ей завидовали, мужчины за ней волочились... два-три человека тайно и глубоко любили ее. Жизнь ей улыбалась; но бывают улыбки хуже слез.

   Нежное кроткое сердце... и такая сила, такая жажда жертвы! Помогать нуждающимся в помощи... она не ведала другого счастия... не ведала – и не изведала. Всякое другое счастье прошло мимо. Но она с этим давно помирилась – и вся, пылая огнем неугасимой веры, отдалась на служение ближним.

   Какие заветные клады схоронила она там, в глубине души, в самом ее тайнике, никто не знал никогда – а теперь, конечно, не узнает.

   Да и к чему? Жертва принесена... дело сделано.

   Но горестно думать, что никто не сказал спасибо даже ее трупу – хоть она сама и стыдилась и чуждалась всякого спасибо.

   Пусть же не оскорбится ее милая тень этим поздним цветком, который я осмеливаюсь возложить на ее могилу!  

ПОРОГ («Стихотворения в прозе»)

   Я вижу громадное здание.

   В передней стене узкая дверь раскрыта настежь; за дверью – угрюмая мгла. Перед высоким порогом стоит девушка... Русская девушка.

   Морозом дышит та непроглядная мгла; и вместе с леденящей струей выносится из глубины здания медлительный, глухой голос.

   – Оты, что желаешь переступить этот порог,– знаешь ли ты, что тебя ожидает?

   – Знаю,– отвечает девушка.

– Холод, голод, ненависть, насмешка, презрение, обида, тюрьма, болезнь и самая смерть?

   – Знаю.

   – Отчуждение полное, одиночество?

   – Знаю. Я готова. Я перенесу все страдания, все удары.

   – Не только от врагов – но и от родных, от друзей?

   – Да... и от них.

   – Хорошо. Ты готова на жертву?

   – Да.

   – На безымянную жертву? Ты погибнешь – и никто... никто не будет даже знать, чью память почтить!

   – Мне не нужно ни благодарности, ни сожаления. Мне не нужно имени.

   – Готова ли ты на преступление? Девушка потупила голову...

   – И на преступление готова.

   Голос не тотчас возобновил свои вопросы.

   – Знаешь ли ты,– заговорил он наконец,– что ты можешь разувериться в том, чему веришь теперь, можешь понять, что обманулась и даром погубила свою молодую жизнь?

   – Знаю и это. И все-таки я хочу войти.

   – Войди!

   Девушка перешагнула порог – и тяжелая завеса упала за нею.

   – Дура! – проскрежетал кто-то сзади.

   – Святая! – принеслось откуда-то в ответ.  

ПОСЕЩЕНИЕ («Стихотворения в прозе»)

   Я сидел у раскрытого окна... утром, ранним утром первого мая.

   Заря еще не занималась; но уже бледнела, уже холодела темная теплая ночь.

   Туман не вставал, не бродил ветерок, всё было одноцветно и безмолвно... но чуялась близость пробуждения – и в поредевшем воздухе пахло жесткой сыростью росы. Вдруг в мою комнату, сквозь раскрытое окно, легко позванивая и шурша, влетела большая птица.

   Я вздрогнул, вгляделся... То была не птица, то была крылатая маленькая женщина, одетая в тесное, длинное, книзу волнистое платье.

   Вся она была серая, перламутрового цвета; одна лишь внутренняя сторона ее крылышек алела нежной алостью распускающейся розы; венок из ландышей охватывал разбросанные кудри круглой головки – и, подобные усикам бабочки, два павлиньих пера забавно колебались над красивым, выпуклым лобиком.

   Она пронеслась раза два под потолком; ее крошечное лицо смеялось; смеялись также огромные, черные, светлые глаза.

   Веселая резвость прихотливого полета дробила их алмазные лучи.

   Она держала в руке длинный стебель степного цветка: "царским жезлом" зовут его русские люди,– он и то похож на скипетр.

   Стремительно пролетая надо мною, коснулась она моей головы тем цветком.

   Я рванулся к ней... Но она уже выпорхнула из окна – и умчалась.

   В саду, в глуши сиреневых кустов, горлинка встретила ее первым воркованьем – а там, где она скрылась, молочно-белое небо тихонько закраснелось.

   Я узнал тебя, богиня фантазии! Ты посетила меня случайно – ты полетела к молодым поэтам.

О поэзия! Молодость! Женская, девственная красота! Вы только на миг можете блеснуть передо мною – ранним утром ранней весны!  

ЛАЗУРНОЕ ЦАРСТВО («Стихотворения в прозе»)

   О лазурное царство! О царство лазури, света, молодости и счастья! Я видел тебя... во сне.

   Нас было несколько человек на красивой, разубранной лодке. Лебединой грудью вздымался белый парус под резвыми вымпелами.

   Я не знал, кто были мои товарищи; но я всем своим существом чувствовал, что они были так же молоды, веселы и счастливы, как и я!

   Да я и не замечал их. Я видел кругом одно безбрежное лазурное море, всё покрытое мелкой рябью золотых чешуек, а над головою такое же безбрежное, такое же лазурное небо – и понем, торжествуя и словно смеясь, катилось ласковое солнце.

   И между нами по временам поднимался смех звонкий и радостный, как смех богов!

   А не то вдруг с чьих-нибудь уст слетали слова, стихи, исполненные дивной красоты и вдохновенной силы... Казалось, самое небо звучало им в ответ – и ^кругом море сочувственно трепетало... А там опять наступала блаженная тишина.

   Слегка ныряя по мягким волнам, плыла наша быстрая лодка. Не ветром двигалась она; ею правили наши собственные играющие сердца. Куда мы хотели, туда она и неслась, послушно, как живая.

   Нам попадались острова, волшебные, полупрозрачные острова с отливами драгоценных камней, яхонтов и изумрудов. Упоительные благовония неслись - с округлых берегов; одни из этих островов осыпали нас дождем белых роз и ландышей; с других внезапно поднимались радужные длиннокрылые птицы.

   Птицы кружились над нами, ландыши и розы таяли в жемчужной пене, скользившей вдоль гладких боков нашей лодки.

   Вместе с цветами, с птицами прилетали сладкие, сладкие звуки... Женские голоса чудились в них... И всё вокруг: небо, море, колыхание паруса в вышине, журчание струи за кормою – всё говорило о любви, о блаженной любви!

   И та, которую каждый из нас любил,– она была тут... невидимо и близко. Еще мгновение – и вот засияют ее глаза, расцветет ее улыбка... Ее рука возьмет твою руку – и увлечет тебя за собою в неувядаемый рай!

   О лазурное царство! я видел тебя... во сне.  

ПРИРОДА («Стихотворения в прозе»)

   Мне снилось, что я вошел в огромную подземную храмину с высокими сводами. Ее всю наполнял какой-то тоже подземный, ровный свет.

   По самой середине храмины сидела величавая женщина в волнистой одежде зеленого цвета. Склонив голову на руку, она казалась погруженной в глубокую думу.

   Я тотчас понял, что эта женщина – сама Природа,– и мгновенным холодом внедрился в мою душу благоговейный страх.

   Я приблизился к сидящей женщине – и, отдав почтительный поклон:

– О наша общая мать! – воскликнул я.– О чем твоя дума? Не о будущих ли судьбах человечества размышляешь ты? Не о том ли, как ему дойти до возможного совершенства и счастья?

Женщина медленно обратила на меня свои темные, грозные глаза. Губы ее шевельнулись – и раздался зычный голос, подобный лязгу железа.

   – Я думаю о том, как бы придать большую силу мышцам ног блохи, чтобы ей удобнее было спасаться от врагов своих. Равновесие нападения и отпора нарушено... Надо его восстановить.

   – Как? – пролепетал я в ответ.– Ты вот о чем думаешь? Но разве мы, люди, не любимые твои дети?

   Женщина чуть-чуть наморщила брови:

   – Все твари мои дети,– промолвила она,– и я одинаково о них забочусь – и одинаково их истребляю.

   – Но добро... разум... справедливость...– пролепетал я снова.

   – Это человеческие слова,– раздался железный голос.– Я не ведаю ни добра, ни зла... Разум мне не закон – и что такое справедливость? Я тебе дала жизнь – я ее отниму и дам другим, червям или людям... мне всё равно... А ты пока защищайся – и не мешай мне!

   Я хотел было возражать... но земля кругом глухо застонала и дрогнула – и я проснулся.  

МЫ ЕЩЕ ПОВОЮЕМ! («Стихотворения в прозе»)

   Какая ничтожная малость может иногда перестроить всего человека!

   Полный раздумья, шел я однажды по большой дороге.

   Тяжкие предчувствия стесняли мою грудь; унылость овладевала мною.

   Я поднял голову... Передо мною, между двух рядов высоких тополей, стрелою уходила вдаль дорога.

   И через нее, через эту самую дорогу, в десяти шагах от меня, вся раззолоченная ярким летним солнцем, прыгала гуськом целая семейка воробьев, прыгала бойко, забавно, самонадеянно!

   Особенно один из них так и надсаживал бочком, бочком, выпуча зоб и дерзко чирикая, словно и чёрт ему не брат! Завоеватель – и полно!

   А между тем высоко на небе кружил ястреб, которому, быть может, суждено сожрать именно этого самого завоевателя.

   Я поглядел, рассмеялся, встряхнулся – и грустные думы тотчас отлетели прочь: отвагу, удаль, охоту к жизни почувствовал я.

   И пускай надо мной кружит мой ястреб...

   – Мы еще повоюем, чёрт возьми!  

РУССКИЙ ЯЗЫК («Стихотворения в прозе»

Во дни сомнений, во дни тягостных раздумий о судьбах моей родины,– ты один мне поддержка и опора, о великий, могучий, правдивый и свободный русский язык! Не будь тебя – как не впасть в отчаяние при виде всего, что совершается дома? Но нельзя верить, чтобы такой язык не был дан великому народу! 

ИСТИНА И ПРАВДА («Стихотворения в прозе»)

   – Почему вы так дорожите бессмертием души? – спросил я.

   – Почему? Потому что я буду тогда обладать Истиной вечной, несомненной... А в этом, по моему понятию, и состоит высочайшее блаженство!

   – В обладании Истиной?

   – Конечно.

   – Позвольте; в состоянье ли вы представить себе следующую сцену? Собралось несколько молодых людей, толкуют между собою... И вдруг вбегает один их товарищ: глаза его блестят необычайным блеском, он задыхается от восторга, едва может говорить. "Что такое? Что такое?" – "Друзья мои, послушайте, что я узнал, какую истину! Угол падения равен углу отражения! Или вот еще: между двумя точками самый краткий путь – прямая линия!" – "Неужели! о, какое блаженство!" – кричат все молодые люди, с умилением бросаются друг другу в объятия! Вы не в состоянии себе представить подобную сцену? Вы смеетесь... В том-то и дело: Истина не может доставить блаженства... Вот Правда может. Это человеческое, наше земное дело... Правда и Справедливость! За Правду и умереть согласен. На знании Истины вся жизнь построена; но как это "обладать ею"? Да еще находить в этом блаженство?